Я никогда с такою силой, как в эту осень, не жила
Берггольц Ольга Федоровна. Короткие стихи о войне
Ни до серебряной и ни до золотой…
Ни до серебряной и ни до золотой,
Всем ясно, я не доживу с тобой.
Зато у нас железная была –
По кромке смерти на войне прошла.
Всем золотым ее не уступлю:
Всё так же, как в железную, люблю.
В Сталинграде
Здесь даже давний пепел так горяч,
Что опалит — вдохни, припомни, тронь ли…
Но ты, ступая по нему, не плачь
И перед пеплом будущим не дрогни…
Из блокнота сорок первого года
В бомбоубежище, в подвале,
Нагие лампочки горят…
Быть может, нас сейчас завалит,
Кругом о бомбах говорят…
…Я никогда с такою силой,
Как в эту осень, не жила.
Я никогда такой красивой,
Такой влюбленной не была.
Не сына, не младшего брата…
Не сына, не младшего брата —
тебя бы окликнуть, любя:
«Волчонок, волчонок, куда ты?
Я очень боюсь за тебя!»
Сама приручать не хотела
и правды сказать не могла.
На юность, на счастье, на смелость,
на гордость тебя обрекла.
Мы так же росли и мужали.
Пусть ноет недавний рубец —
прекрасно, что ранняя жалость
не трогала наших сердец.
И вот зазвенела в тумане,
в холодном тумане струна.
Тебя искушает и манит
на встречу с бессмертьем война.
Прости, я кругом виновата —
горит и рыдает в груди;
«Волчонок, волчонок, куда ты?»
Но я не окликну. Иди.
О друг, я не думала, что тишина…
О друг, я не думала, что тишина
Страшнее всего, что оставит война.
Так тихо, так тихо, что мысль о войне
Как вопль, как рыдание в тишине.
Здесь люди, рыча, извиваясь, ползли,
Здесь пенилась кровь на вершок от земли…
Здесь тихо, так тихо, что мнится — вовек
Сюда не придет ни один человек,
Ни пахарь, ни плотник и ни садовод —
никто, никогда, никогда не придет.
Так тихо, так немо — не смерть и не жизнь.
О, это суровее всех укоризн.
Не смерть и не жизнь — немота, немота —
Отчаяние, стиснувшее уста.
Безмирно живущему мертвые мстят:
Все знают, все помнят, а сами молчат.
Лялечка. 1923-1925
Она всю жизнь вела дневники.
Что в них вычитать? Историю женщины, трех — четырех ее возрастов? Историю личности — от пасхи к правоверному марксизму, потом вдруг к разрушению всего? Или же историю времени — пусть только в одном человеке, но зато в каком — нервном, бунтующем, ранимом?
Мария Тимофеевна Берггольц с дочерьми Ольгой (внизу) и Марией. 1916-1917 годы.
Всё вместе.
Вот дневник, он велся не для нас, но по случайности был опубликован.
Лялечка Берггольц, потом — Ольга, а позже — Ольга Федоровна, мэтр.
12 лет. 24.1.1923. Как я рада, что не умираю, а живу. Я так люблю жить и хочу жить долго, долго1.
28.1.23. Муза! Ангел ясноокий! Где ты скрылась от меня? Муза! Друг ты мой далекий, поцелуй, приди, меня!
31.1.23. В 1-ый раз в моей жизни танцевала с мальчиком. И вовсе это не так страшно, как я воображала.
17.2.23. В понедельник… будет работа по физике. Ой, ой, ой, ой, ой, боюсь!.
18.3.23. Я нашла то слово; теперь я готова. Это слово — любовь, любовь… Я одна, одинока, далека от людей. Я… полечу в небо… в небо.
Еще с косичками… 1925 год.
13 лет. 7.1.24. Мой псевдоним (Революция). Карманьола.
22.1.24. Сейчас пришла Елена Павловна и объявила: «Товарищ Ленин приказал долго жить»; и все обрадовались. Но я не обрадовалась: мне жаль Ленина. Почему? Не знаю. Но, мне страшно признаться, мне кажется, что я схожусь с ним во взглядах. Ой! Спи с миром, Владимир Ильич! Ты умер… на своем посту. Как захохочут папа и мама, когда узнают или прочтут это. Ну, пусть. Назовут «комсомолкой». Ха-ха-ха!
24.1.24. Что, в сущности, представляет собой коммунизм? Это учение Христа, т.е. исполнение его заветов, но с отрицанием его самого… Я буду коммунисткой! Да!..
О, не плачь! Твои горькие слезы, как смола, мне спадают на грудь. Поцелуи и ласки мороза не забудь, не забудь, не забудь.
9.3.24. Я лежу, полна тоскливой муки, черной, вязкой, липкой как смола… Мне хочется, чтоб мой ангел, моя мама, моя горячо, безбрежно любимая мама прижала бы меня к своей груди, приласкала бы и сказала мне: «Усни! Забудь. Ты рано стала старухой».
17.3.24. Хочется грома снарядов, рокота, рева громил, алых, кровавых знамен, ярко-пурпурных, пламенных, и сама не знаю почему, хочется идти на баррикады… Хочу идти с массами в ногу.
14 лет. 17.5.24. Мне сшили хорошенькую шелковую шляпку, она мне нравится и ко мне идет, но мне как-то стыдно носить…
16.9.24. Я скоро буду комсомолкой!!!! Да здравствует КИМ!!!!!
14.2.25. Его зовут Боря. Он такой хорошенький, лет 15 — 16 на вид. Как бы я хотела, чтоб он влюбился в меня. Но нет, этому не бывать… Какая я дура… И в степи, с гадюкой тоской, будем мы там совсем одни. Среди ночи в степи глухой догорают мои огни.
20.2.25. Ждет Буржуй, нахмурив злобно брови (Солнца свет) света этого боится он давно.
15 лет. 3.7.25. О, мне необходимо стать хорошенькой! Не-об-хо-ди-мо! …Мне надо: хороший цвет лица, темные ресницы и брови. Развитой бюст. Мне надо мысль в лице и нежность в глазах, нужно грацию и мягкость в манерах. Всего этого у меня нет. Но мне НАДО иметь это. И я буду добиваться!». Пометка от 13.03.26: «Какая я была дура!»
7.8.25. Нет, я ленинка, и у меня есть сила воли!
20.9.25. Как хорош Дуглас Фербенкс!! Какой он стройный, какие у него ноги… Вот если б он увидел меня… И одну меня полюбил: нежно, пылко, страстно. Меня, незаметную, некрасивую девочку… Я хочу поехать в Индию, поднять там восстание. Потом в Америку… Я его буду любить, и он меня будет любить. Типичный буржуа.
10.12.25. А я? Тварь ли я дрожащая? Вошь ли я? Посмела бы я, осмелилась ли для спасения республики, например, не умереть на баррикадах, а вот убить… Не Муссолини, ни кого другого, а… гаденькую старушонку.
26.2.25. «Дни-мальчишки, вы ушли, хорошие, мне оставили одни слова, и во сне я рыженькую лошадь в губы мягкие расцеловал…» Хорошие стихи! Это нашего литгрупповца, Корнилова.
Мы знаем, что будет дальше, а она — еще нет.
23.03.41 (ей 40 лет). Перечитывала сейчас стихи Бориса Корнилова, — сколько в них силы и таланта! Он был моим первым мужчиной, моим мужем и отцом моего первого ребенка, Ирки. Завтра ровно пять лет со дня ее смерти. Борис в концлагере, а, может быть, погиб.
Он был расстрелян в 1938 году.
С мужем Борисом Корниловым.
Из «Постановления о прекращении дела N 58120-38 г.»
Показания Берггольц в июле 1937 г. о том, что она — участник «троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации, являются, как установлено следствием, показаниями вынужденными, даны в состоянии очень тяжелого морального и физического состояния, о чем свидетельствует тот факт, что сразу же после допроса Берггольц попала в больницу с преждевременными родами»4.
Она потеряла ребенка.
30 лет. 12.5.41. Бог ни бог, а какая-то злобная сила, издевающаяся над людьми, наверное, есть.
31 год. Июнь 1941-го. 4-е. Надо одеться хорошо, красиво, надо хорошо есть, — когда же я расцвету, ведь уже 31 год! …О, как мало времени осталось на жизнь и ничтожнейше мало — на расцвет ее, которого, собственно, еще не было. А когда же дети?.. Надо до детей успеть написать роман, обеспечиться… А надо всем этим — близкая, нависающая, почти неотвратимая война. Всеобщее убийство, утрата Коли (почему-то для меня несомненно, что его убьют на войне).
И. Агапова. Голос блокадного Ленинграда.
Возвращение к «материнскому» языку
О блокадной лирике Берггольц, о том, как она, работая на радио, стала одним из главных голосов не сдавшегося Города, хорошо известно. Менее известно, что именно в это время, говоря о подвиге ленинградцев, точнее, просто о блокадном быте, который, по её словам, стал «бытием», она в стихах стала прибегать к языку Церкви, языку её детства.
Что значит такая актуализация языка церковной традиции у поэтессы, которая церковным человеком уже давно не была, можно понять по одному примеру из «Ленинградской поэмы» (1942 год). В конце третьей части встречаем такие слова: «…О, мы познали в декабре — / не зря „священным даром“ назван / обычный хлеб, и тяжкий грех — / хотя бы крошку бросить наземь: / таким людским страданьем он, / такой большой любовью братской / для нас отныне освящен, / наш хлеб насущный, ленинградский». «Священным даром» — это, конечно, о Святых Дарах, даже крошку, частичку от которых, по церковным канонам, уронить на землю — страшный грех. И молитву «Отче наш», где молятся о «хлебе насущном», церковь возносит перед причастием этих Святых Даров. Так, прибегая к православной парадигме, Берггольц обычный хлеб (но это блокадные 125 грамм!) возводит в статус священного, «святых даров», понимает его именно в этом качестве, усматривая его священность не только в том, что без него — смерть, и он реально спасает уже здесь и сейчас тех, кто его вкушает, но и в том, что он освящен людским страданием и братской любовью — недвусмысленная аналогия с Крестной Жертвой и действием Святого Духа, без чего невозможна Евхаристия. Так язык Церкви, «материнский язык», позволяет Берггольц осмыслить реальность её собственной и её Города повседневной жизни во время блокады, открывая священное измерение в этом быте.
Или другой пример (заметила Н. Громова) из стихотворения «Ленинградская осень» 1942 года. Речь идет о заготовке топлива на зиму. Но вот как об этом сказано: «Вот женщина стоит с доской в объятьях; / угрюмо сомкнуты её уста, / доска в гвоздях — как будто часть распятья, / большой обломок русского креста». Современница записала, услышав это: «женщина тащит огромное бревно, из которого торчат гвозди, и ей, автору, кажется оно крестом, несомым на Голгофу». Таких примеров можно привести множество, но особенно насыщена христианской символикой, церковным языком, может быть, самая выдающаяся её поэма «Твой путь» (1945 год), написанная накануне Победы и одновременно в преддверии Пасхи. Эта поэма (первоначальное название «Воскресение») предваряется эпиграфом из 136-го псалма «Аще забуду тебя, Иерусалиме…», и вся пронизана пасхальной символикой, темой смерти, воскресения и священной памяти. Нерв поэмы — память о погибшем во время блокады муже, Н. Молчанове. Но поэма является свидетельством о прохождении через смерть и о воскресении самой Берггольц и родного Города. Это одно из самых мощных и вместе с тем пронзительных произведений о войне и блокаде в русской поэзии (я посвятил ему отдельное исследование), и оно, если читать внимательно, учитывая варианты, которые не были пропущены цензурой, буквально пронизано церковной символикой. Это не значит, что Берггольц стала верующей, но священное для себя и народа она стала осмыслять на языке Церкви, возводить к христианской парадигме, придавая блокадному опыту сакральный смысл. В неопубликованной при жизни статье 1946 года о военной поэзии Ахматовой Берггольц при этом подчеркивает, что стихи Ахматовой периода Первой мировой, где она взывает о помощи к Богу и Богородице, слабее (с этим приходится согласиться), чем более зрелые её стихи периода последней войны, где таких обращений нет. Всё это не мешало самой Берггольц быть открытой для использования в своей поэзии церковного языка в не-церковном контексте.
Ольга Берггольц на фронте. Карельский перешеек. Февраль 1942 года
IV
Враги ломились в город наш свободный,–
крошились камни городских ворот…
Но вышел на проспект Международный
вооруженный трудовой народ.
Он шел с бессмертным возгласом в груди:
– Умрем, но Красный Питер не сдадим!..
Красногвардейцы, вспомнив о былом,
формировали новые отряды,
и собирал бутылки каждый дом
и собственную строил баррикаду.
И вот за это долгими ночами
пытал нас враг железом и огнем…
– Ты сдашься, струсишь, – бомбы нам кричали,–
забьешься в землю, упадешь ничком.
Дрожа, запросят плена, как пощады,
не только люди – камни Ленинграда!
Но мы стояли на высоких крышах
с закинутою к небу головой,
не покидали хрупких наших вышек,
лопату сжав немеющей рукой.
…Наступит день, и, радуясь, спеша,
еще печальных не убрав развалин,
мы будем так наш город украшать,
как люди никогда не украшали.
И вот тогда на самом стройном зданье,
лицом к восходу солнца самого
поставим мраморное изваянье
простого труженика ПВО.
Пускай стоит, всегда зарей объятый,
так, как стоял, держа неравный бой:
с закинутою к небу головой,
с единственным оружием – лопатой.
Нас, граждан Ленинграда, не поколеблет грохот канонад
Ольга Берггольц. Стихи о войне. Блокада Ленинграда
Я говорю
Я говорю: нас, граждан Ленинграда,
Не поколеблет грохот канонад,
И если завтра будут баррикады-
Мы не покинем наших баррикад…
И женщины с бойцами встанут рядом,
И дети нам патроны поднесут,
И надо всеми нами зацветут
Старинные знамена Петрограда.
Блокадная ласточка
Сквозь года, и радость, и невзгоды
вечно будет мне сиять одна —
та весна сорок второго года,
в осажденном городе весна.
Маленькую ласточку из жести
я носила на груди сама.
Это было знаком доброй вести,
это означало: «Жду письма».
Этот знак придумала блокада.
Знали мы, что только самолет,
только птица к нам, до Ленинграда,
с милой-милой родины дойдет.
…Сколько писем с той поры мне было.
Отчего же кажется самой,
что доныне я не получила
самое желанное письмо?!
Чтобы к жизни, вставшей за словами,
к правде, влитой в каждую строку,
совестью припасть бы, как устами
в раскаленный полдень — к роднику.
Кто не написал его? Не выслал?
Счастье ли? Победа ли? Беда?
Или друг, который не отыскан
и не узнан мною навсегда?
Или где-нибудь доныне бродит
то письмо, желанное, как свет?
Ищет адрес мой и не находит
и, томясь, тоскует: где ж ответ?
Или близок день, и непременно
в час большой душевной тишины
я приму неслыханной, нетленной
весть, идущую еще с войны…
О, найди меня, гори со мною,
ты, давно обещанная мне
всем, что было, даже той смешною
ласточкой, в осаде, на войне…
Стихи о себе
И вот в послевоенной тишине
К себе прислушалась наедине…
. . . . . . . . . . . . . . . .
Какое сердце стало у меня,
Сама не знаю, лучше или хуже:
Не отогреть у мирного огня,
Не остудить на самой лютой стуже.
И в черный час зажженные войною,
Затем чтобы не гаснуть, не стихать,
Неженские созвездья надо мною,
Неженский ямб в черствеющих стихах.
Но даже тем, кто все хотел бы сгладить
В зеркальной, робкой памяти людей,
Не дам забыть, как падал ленинградец
На желтый снег пустынных площадей.
Как два ствола, поднявшиеся рядом,
Сплетают корни в душной глубине
И слили кроны в чистой вышине,
Даря прохожим мощную прохладу,
Так скорбь и счастие живут во мне
Единым корнем – в муке Ленинграда,
Единой кроною – в грядущем дне.
И все неукротимей год от года,
К неистовству зенита своего
Растет свобода сердца моего,
Единственная на земле свобода.
Сестре
Машенька, сестра моя, москвичка!
Ленинградцы говорят с тобой.
На военной грозной перекличке
слышишь ли далекий голос мой?
Знаю — слышишь. Знаю — всем знакомым
ты сегодня хвастаешь с утра:
— Нынче из отеческого дома
говорила старшая сестра. —
…Старый дом на Палевском, за Невской,
низенький зеленый палисад.
Машенька, ведь это — наше детство,
школа, елка, пионеротряд…
Вечер, клены, мандолины струны
с соловьем заставским вперебой.
Машенька, ведь это наша юность,
комсомол и первая любовь.
А дворцы и фабрики заставы?
Труд в цехах неделями подряд?
Машенька, ведь это наша слава,
наша жизнь и сердце — Ленинград.
Машенька, теперь в него стреляют,
прямо в город, прямо в нашу жизнь.
Пленом и позором угрожают,
кандалы готовят и ножи.
Но, жестоко душу напрягая,
смертно ненавидя и скорбя,
я со всеми вместе присягаю
и даю присягу за тебя.
Присягаю ленинградским ранам,
первым разоренным очагам:
не сломлюсь, не дрогну, не устану,
ни крупицы не прощу врагам.
Нет! По жизни и по Ленинграду
полчища фашистов не пройдут.
В низеньком зеленом полисаде
лучше мертвой наземь упаду.
Но не мы — они найдут могилу.
Машенька, мы встретимся с тобой.
Мы пройдемся по заставе милой,
по зеленой, синей, голубой.
Мы пройдемся улицею длинной,
вспомним эти горестные дни
и услышим говор мандолины,
и увидим мирные огни.
Расскажи ж друзьям своим в столице:
— Стоек и бесстрашен Ленинград.
Он не дрогнет, он не покорится, —
так сказала старшая сестра.
Ленинградский салют
…И снова мир с восторгом слышит
салюта русского раскат.
О, это полной грудью дышит
освобожденный Ленинград!
…Мы помним осень, сорок первый,
прозрачный воздух тех ночей,
когда, как плети, часто, мерно
свистели бомбы палачей.
Но мы, смиряя страх и плач,
твердили, диким взрывам внемля:
— Ты проиграл войну, палач,
едва вступил на нашу землю!
А та зима… Ту зиму каждый
запечатлел в душе навек —
тот голод, тьму, ту злую жажду
на берегах застывших рек.
Кто жертв не предал дорогих
земле голодной ленинградской —
без бранных почестей, нагих,
в одной большой траншее братской?!
Но, позабыв, что значит плач,
твердили мы сквозь смерть и муку:
— Ты проиграл войну, палач,
едва занес на город руку!
Какой же правдой ныне стало,
какой грозой свершилось то,
что исступленною мечтой,
что бредом гордости казалось!
Так пусть же мир сегодня слышит
салюта русского раскат.
Да, это мстит, ликует, дышит!
Победоносный Ленинград!
Почему Ольга Берггольц стала символом блокадного Ленинграда
Председатель Санкт-Петербургской общественной организации «Жители блокадного Ленинграда» Елена Тихомирова рассказала о значении великой поэтессы
Ленинградской поэтессе, знаменитой блокадной музе Ольге Берггольц, 16 мая исполнилось бы 110 лет.
«Когда ее голос звучал по радио, люди знали – город живет. Ее слова расходились по всему Советскому Союзу, и страна знала: Ленинград держится, Ленинград сражается, Ленинград победит. Голос Ольги Берггольц вселял в людей веру и надежду на скорое возвращение к мирной жизни, что враг будет повержен и изгнан. Вспоминаются строки ее стихов из цикла писем на Каму: «О дорогая, дальняя, ты слышишь? Разорвано проклятое кольцо…» Эти строки говорят о радости, охватившей каждого советского гражданина, когда была прорвана блокада», – говорит председатель Санкт-Петербургской общественной организации «Жители блокадного Ленинграда» Елена Тихомирова.
Она добавила, что Ольга Берггольц была патриотом своей страны и любимого Ленинграда.
«Мне кажется, каждый, кто неравнодушен к нашему городу, должен читать ее стихи, услышать ее воззвания в тяжелейшие моменты истории города на Неве. Блокада – это страх, ужас, боль. Но в то же время радость, когда люди слышали слова Берггольц или хорошие сводки с фронта
Особенно важно, чтобы наша молодежь услышала слова блокадной музы, это поможет им понять свои истоки, ценить жизнь, поспособствует воспитанию чувства ответственности за свой город в новых поколениях. Блокада показала в людях величие духа и в некоторых – низменные порывы, все, что есть в человеке, показала, кто есть кто
А Ольга Берггольц стала символом блокадного Ленинграда, пережив вместе с городом самые страшные дни и показав себя поистине достойным человеком», – говорит Елена Тихомирова.
Сейчас Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда приглашает принять участие в Первом Всероссийском поэтическом марафоне, приуроченном к двум памятным датам – 110-летию со дня рождения поэтессы Ольги Федоровны Берггольц и 75-летию со дня Победы в Великой Отечественной войне. Принять участие может каждый житель планеты, и уже поступают видеоролики, где люди из самых разных стран мира читают стихи Ольги Берггольц. Эти материалы публикуются на сайте музея блокады, а сам марафон продлится до 13 ноября, то есть до дня памяти поэтессы.
«Считаю, все, кому дорого ее имя, кто любит Ленинград и свою страну, может потратить несколько минут и присоединиться к этому марафону», – подчеркнула Тихомирова.
Подробнее о марафоне читайте тут.
Поэтесса с Невской заставы
Оля Берггольц родилась 16 мая 1910 года в семье врача. Окончила филологический факультет Ленинградского университета. Работала журналисткой. Но не все удачно складывалось в судьбе молодой женщины. В 1938 году был расстрелян ее первый муж, поэт Борис Корнилов. Его имя долго было под запретом, но до наших времен сохранилась его «Песня о встречном» («Нас утро встречает прохладой…»), а реабилитирован он был только в 1957 году. Беда не приходит одна, и в ночь с 13 на 14 декабря 1938 года пришли и за ней. Ольге было предъявлено обвинение в контрреволюционной деятельности и подготовке убийства Жданова. Статья была расстрельной, обвинение было ложным. В 1939-м в ее невиновности все-таки разобрались, но попала она в тюрьму на большом сроке беременности, невыносимые условия, допросы с пристрастием привели к тому, что ребенок родился мертвым. Говорят, что выйти из тюрьмы ей помог Александр Фадеев, а после пытался наладить ее новую жизнь новый супруг Николай Молчанов. Но надежды на счастье перечеркнула война.
Ольга Берггольц и Борис Корнилов
Мы предчувствовали полыханьеэтого трагического дня.Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.Родина! Возьми их у меня!
Николай Молчанов ушел на фронт и был направлен на строительство Лужского рубежа. В 1942 году он попадает в госпиталь с обострившимися хроническими заболеваниями и дистрофией, а 29 января он умер.
II
А город был в дремучий убран иней.
Уездные сугробы, тишина…
Не отыскать в снегах трамвайных линий,
одних полозьев жалоба слышна.
Скрипят, скрипят по Невскому полозья.
На детских санках, узеньких, смешных,
в кастрюльках воду голубую возят,
дрова и скарб, умерших и больных…
Так с декабря кочуют горожане
за много верст, в густой туманной мгле,
в глуши слепых, обледеневших зданий
отыскивая угол потеплей.
Вот женщина ведет куда-то мужа.
Седая полумаска на лице,
в руках бидончик – это суп на ужин.
Свистят снаряды, свирепеет стужа…
– Товарищи, мы в огненном кольце.
А девушка с лицом заиндевелым,
упрямо стиснув почерневший рот,
завернутое в одеяло тело
на Охтинское кладбище везет.
Везет, качаясь, – к вечеру добраться б…
Глаза бесстрастно смотрят в темноту.
Скинь шапку, гражданин!
Провозят ленинградца,
погибшего на боевом посту.
Скрипят полозья в городе, скрипят…
Как многих нам уже недосчитаться!
Но мы не плачем: правду говорят,
что слезы вымерзли у ленинградцев.
Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало.
Нам ненависть заплакать не дает.
Нам ненависть залогом жизни стала:
объединяет, греет и ведет.
О том, чтоб не прощала, не щадила,
чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,
ко мне взывает братская могила
на Охтинском, на правом берегу.
Сила защитников
872 дня смертельной опасности остались позади, среди суровой зимы началась настоящая победная весна.
О том, как удалось выжить, как найти силы не сдаться, знают только люди, пережившие блокаду. Постоянные бомбежки, голод, холод, отсутствие электричества, топлива, водоснабжения и канализации не смогли лишить ленинградцев воли к Победе. Все дни этого противостояния в городе господствовал гордый дух сопротивления, ненависти к врагу, готовности сражаться на улицах и в домах до последнего патрона, до последней капли крови.
Горожане работали круглосуточно, чтобы снабдить защитников всем необходимым для обороны города.
В разных источниках много говорилось, как и откуда черпали ленинградцы эту силу, и мы не будем сегодня останавливаться на них. Мы расскажем о человеке, который в трудное для ленинградцев время находил для них нужные слова и помогал выживать и бороться.
Жители Ленинграда слушают сообщение о нападении фашистской Германии на СССР
Я говорю за всех, кто здесь погиб.В моих стихах глухие их шаги,их вечное и жаркое дыханье.Я говорю за всех, кто здесь живет,кто проходил огонь, и смерть, и лед,я говорю, как плоть твоя, народ,по праву разделенного страданья…
Ольга Федоровна. 1937 — 1941
27 лет. Горше всех плачут — матери.
Год страшный. В ближнем круге — множество расстрелянных. На нее даны показания.
17.05.37. Меня исключили из Союза Писателей «за длительную связь с врагами народа Макарьевым и Авербахом, за несоздание в литературе ничего ценного», а партгруппа к этому присовокупила — «поставить вопрос о пребывании в партии».
Леопольда Авербаха расстреляли через 3 месяца.
Она — враг народа.
14.05.38 г. «На первомайском параде 1937 г. мы готовили два теракта… Предполагалось произвести выстрел по трибуне из танка. Это дело, как сообщила мне Бергольц, было задумано военной террористической группой»3.
Это показания, данные против Берггольц. Ее исключили из партии и арестовали.
С мужем Николаем Молчановым. 1930 год.
7.6.37. Какой ужасный итог на сегодня…? Нет детей. Они умерли. Я сама во многом виновата, что не сумела сберечь их… Люди, отношения с которыми так мучили, и радовали и волновали меня — от Корнилова до Германа. Что осталось от них? Ощущение собственного ничтожества, пакости, глупости — и только… Работа. Я работала всегда честно, мечтая принести пользу партии, людям, но что осталось… от моей работы…? Почти ничего…
А как я вела себя с Колькой? Каким насилиям подвергала его самолюбие, гордость, любовь? Мне казалось, что раз я люблю его на всю жизнь, то кое-что дозволено… Я изменю всю свою жизнь и стану достойной коммунисткой… Я верну себе уважение Кольки, товарищей, но и свое собственное».
Она была в тюрьме больше полугода. Как выбралась из нее — неизвестно. Случилось чудо. Возвращена, восстановлена, допущена.
ПРЕДЧУВСТВИЕ
- Нет, я не знаю, как придется
- тебя на битву провожать,
- как вдруг дыханье оборвется,
- как за конем твоим бежать…
- И где придется нам проститься,
- где мы расстанемся с тобой:
- на перепутье в поле чистом
- иль у заставы городской?
- Сигнал ли огненный взовьется,
- иль просто скажет командир:
- «Пора, пускай жена вернется.
- Пора, простись и уходи…»
- Но в ту минуту сердце станет
- простым и чистым, как стекло.
- И в очи Родина заглянет
- спокойно, строго и светло.
- И в ней, готовой к муке боя,
- как никогда, почуем вновь
- нас окрылявшую обоих
- единую свою любовь.
- И снова станет сердце чистым,
- разлука страшная легка…
- И разгласит труба горниста
- победу твоего полка.
- Ольга Берггольц
- 1936 год
29 лет. 14.12.39. Ровно год назад в этот день я была арестована… Зачем же все-таки подвергали меня всей той муке?! Зачем были те дикие, полубредовые желто-красные ночи (желтый свет лампочек, красные матрасы, стук в отопительных трубах, голуби…). И это безмерное, безграничное, дикое человеческое страдание, в котором тонуло мое страдание, расширяясь до безумия, до раздавленности!.. Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят — «живи»…
Заявление Ольги Берггольц о приеме в ВКП(б). 1939 год. Фото: РИА Новости
Несломленный Ленинград
Сегодня мы расскажем об Ольге Федоровне Берггольц, которая для многих ленинградцев в страшные годы блокады стала поэтессой, олицетворяющей стойкость Ленинграда. Тысячи горожан во время блокады собирались возле репродукторов для того, чтобы услышать ее стихи, вселяющие надежду на солнце, которое обязательно прорвется сквозь сгустившиеся тучи, голод и холод. Ольга Берггольц стала музой людей, находившихся в блокадном городе.
Многие исследователи ее творчества считают это чудом. Малоизвестный автор детских книжек и стихов заставляла обессилевших людей подниматься и идти вперед, помогала жить за гранью человеческих возможностей.
Ольга Берггольц (третья слева в среднем ряду) со студентами филологического факультета
Три с половиной года ее чистый голос, наполненный удивительной энергией, практически ежедневно звучал в эфире. Поразительные выступления Берггольц имели такую силу, что враги внесли ее в список советских людей, которые должны быть расстреляны сразу после взятия Ленинград. Откуда она брала силы, неизвестно. Ольга Федоровна, как и все ленинградцы, сидела на голодном пайке и от истощения была на грани смерти.
Отчужденная совесть
В 30-е же годы Берггольц — подающая надежды советская писательница, журналистка, пропагандистка, кандидат в члены ВКП(б). Первым её потрясением стала смерть в 1933 году не прожившей и года дочери от Молчанова, Майи (на её могиле мать поставила красную звезду). Но бурная литературная и личная (без оглядки на мораль) жизнь берут свое, пока на Берггольц не обрушивается целая череда несчастий. В 1936 году тяжело заболела и умерла семилетняя дочь Ира. Берггольц записывает в дневнике: «Если б верила в бога, то сейчас бы думала, что он отнял у меня дочь в наказание за эту жизнь, которую я вела, и что наказание — заслужено мною». В 1937 году Берггольц подверглась «чистке» по литературной и партийной линии, у мужа участились начавшиеся еще в 1933 году после контузии в армии эпилептические припадки. Наконец, в декабре 1938 года Берггольц была арестована и заключена в тюрьму НКВД, откуда чудом вышла оправданная через полгода, узнав на опыте (прежде она этого не признавала), что многие, кто подвергся репрессиям, преданные партии и Родине люди, ни в чем не виноваты.
Фото Ольги Берггольц из следственного дела. 14 декабря 1938 года
Берггольц мучила совесть, что она вышла, а её сокамерницы нет, что она ничего не может сделать для них. К этому же времени относятся стихи про отчужденную совесть (диптих «Аленушка»): «…Но опять кричу я, исступленная, / страх звериный в сердце не тая… / Вдруг спасет меня моя Аленушка, / совесть отчужденная моя?» В тюрьме Берггольц узнала, хотя бы отчасти, страшную правду о режиме, при котором жила, начала снова задумываться о религии. Одна из записей после выхода из тюрьмы: «Много по ночам говорили с Колей — о жизни, о религии, о нашем строе… Интересные и горькие мысли» (1939 год). В 1940 году было написано: «И когда меня зароют / возле милых сердцу мест, — / крест поставьте надо мною, / деревянный русский крест!» К воспоминаниям о пребывании в тюрьме относится и такая её запись: «Постижение Христа через тюрьму». И далее чуть измененные строчки из Блока: «Вот он, Христос, в венце и розах, / Пришел, смотрит в окно тюрьмы. / Вот он, Христос, в кровавых ризах / Смотрит в окно тюрьмы». Возможно, к этому же периоду относится и сохранившаяся в её архиве запись: «Христос — человек. Наш, родной советский человек».
Восстановленная после тюрьмы в ВКП(б) и Союзе писателей, Берггольц снова вернулась к прежней роли «инженера человеческих душ», но «в столе» у нее уже были родившиеся под влиянием опыта репрессий и личных утрат стихи, которые никак не вписывались в то, что тогда называлось «советской литературой». В таком состоянии, с первыми проблесками внутренней свободы, она встретила войну. Опыт мужества и свободы, открытость к страданиям других, которые появились у нее в годы Большого террора, оказались востребованы во время войны.
I
Был день как день.
Ко мне пришла подруга,
не плача, рассказала, что вчера
единственного схоронила друга,
и мы молчали с нею до утра.
Какие ж я могла найти слова,
я тоже – ленинградская вдова.
Мы съели хлеб, что был отложен на день,
в один платок закутались вдвоем,
и тихо-тихо стало в Ленинграде.
Один, стуча, трудился метроном…
И стыли ноги, и томилась свечка.
Вокруг ее слепого огонька
образовалось лунное колечко,
похожее на радугу слегка.
Когда немного посветлело небо,
мы вместе вышли за водой и хлебом
и услыхали дальней канонады
рыдающий, тяжелый, мерный гул:
то Армия рвала кольцо блокады,
вела огонь по нашему врагу.
Слушай нас, родная страна!
Ольга не могла сидеть без дела, она готова была помогать чем может и уже в первые дни войны пришла в Ленинградское отделение Союза писателей. Ее направили в распоряжение литературно-драматической редакции Ленинградского радио. Именно здесь она обрела известность. Ее голоса ждали измученные, но непокоренные ленинградцы. Именно ей принадлежит знаменитая фраза: «Никто не забыт и ничто не забыто». Когда муж умирал в госпитале, она только изредка могла навещать его, ведь от работы на радио ее никто не освобождал. Берггольц даже не смогла похоронить его.
Ольга Берггольц и Анна Ахматова
Каждый день строго по графику она приходила в студию, и в эфир летели ожидаемые блокадниками слова: «Внимание! Говорит Ленинград! Слушай нас, родная страна. У микрофона поэтесса Ольга Берггольц»
Именно она успокаивала и вдохновляла, отогревала души и сердца людей. Как сестра и мать, требовала быть сильнее страха смерти: живи, борись, побеждай. Каждый слушатель воспринимал как личное обращение такие строчки: «Что может враг? Разрушить и убить. И только-то. А я могу любить…».
…Я буду сегодня с тобой говорить,товарищ и друг ленинградец, о свете, который над нами горит,о нашей последней отраде. Товарищ, нам горькие выпали дни,грозят небывалые беды,но мы не забыты с тобой, не одни, –и это уже победа.
Мемориал Ольге Берггольц при входе в Ленинградский Дом Радио
Все дни блокады Ольга оставалась в родном городе, работала на Ленинградском радио. Часто не хватало сил, чтобы добраться до дома, и она ночевала в студии. Но силы духа у нее всегда хватало, чтобы поделиться доверительными и мужественными стихами. В эти дни родились такие стихи, как «Разговор с соседкой», поэмы «Памяти защитников», «Твой путь», сборники «Ленинградская тетрадь», «Ленинград». В них – судьба города, раздумья о героизме, верности, любви и обычные люди, побеждающие страдания и смерть.
Пьеса Берггольц «Они жили в Ленинграде», написанная в 1944 году, была позже поставлена в театре А.Я. Таирова. Ее автобиографическая повесть «Дневные звезды» была экранизирована, в 1968 году вышел на экраны фильм режиссера Игоря Таланкина. Ольга Федоровна была награждена орденами и медалями. А в Невском районе сегодняшнего Петербурга есть улица Ольги Берггольц.
По материалам и с использованием фотографий с сайтов :
«Календарь Истории» https://tunnel.ru